стихи цветаевой моя маленькая история создания

Содержание

Стихи цветаевой моя маленькая история создания

ocPH1sjo9TScFy3pmskYz3JgqTsmPIgCyrt2KapadopoNNRUpwwrjejV HPScezXR EA566t

ocPH1sjo9TScFy3pmskYz3JgqTsmPIgCyrt2KapadopoNNRUpwwrjejV HPScezXR EA566t

Татьяна Ельчанинова запись закреплена

ИСТОРИЯ СТИХОТВОРЕНИЯ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ. «МОЯ МАЛЕНЬКАЯ» И ФИЛЬМ СЕРГЕЯ УРСУЛЯКА «ДОЛГОЕ ПРОЩАНИЕ»

«Как я люблю – любить! Как я безумно люблю – сама любить. » Софья Голлидэй.

Забытое имя — Сонечка Голлидэй. Его воскресила и обессмертила Марина Цветаева в «Повести о Сонечке». «Это было женское существо, — писала Марина, — которое я больше всего на свете любила. Это просто была любовь — в женском образе».

Что ни имя, то легенда.

Отношения Марины Цветаевой и Софьи Голлидей были отношениями поэта и музы. Эта история взаимной восторженности, творчества и вдохновения расцвела на фоне гражданской войны, голодного полуразрушенного города. И согрела не только ее героев, но и читателей автобиографической «Повести о Сонечке», написанной Цветаевой много позже в память о подруге.

Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
«Моя маленькая!»
— Ликом — чистая иконка,
Пеньем — пеночка… —
И качал ее тихонько
На коленочках.
Ходит вправо, ходит влево
Божий маятник.
И кончалось всё припевом:
«Моя маленькая!»
Божьи думы нерушимы,
Путь — указанный.
Маленьким не быть большими,
Вольным — связанными.
И предстал — в кого не целят
Девки — пальчиком:
Божий ангел встал с постели —
Вслед за мальчиком.
— Будешь цвесть под райским древом,
Розан аленький! —
Так и кончилась с припевом:
«Моя маленькая!»
16 июня 1919

«Повесть о Сонечке» — «посмертный подарок» подруге молодости. Известие о ее смерти всколыхнуло самые глубинные воспоминания Цветаевой: «. Я спустилась в свой тот вечный колодец, где все всегда — живо. Словом, это лето я прожила с ней и в ней. Писала все утра, а слышала, слушала ее внутри себя — целый день». Так в 1937 году был создан реквием Сонечке Голлидэй.

Источник

Цветаева Моя маленькая

Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
«Моя маленькая!»

— Ликом — чистая иконка,
Пеньем — пеночка… —
И качал ее тихонько
На коленочках.

Ходит вправо, ходит влево
Божий маятник.
И кончалось всё припевом:
«Моя маленькая!»

Божьи думы нерушимы,
Путь — указанный.
Маленьким не быть большими,
Вольным — связанными.

— Будешь цвесть под райским древом,
Розан аленький! —
Так и кончилась с припевом:
«Моя маленькая!»

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

LiveInternetLiveInternet

Рубрики

Цитатник

Любимчик флокс. Первый парень на деревне. Друзья мои! Вот и дождались мы весны и начала да.

Как сделать цветник с непрерывным цветением От весны и до осени. Создайте цветник непреры.

Приложения

Метки

Ссылки

Музыка

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Интересы

Друзья

Постоянные читатели

Статистика

История стихотворения Марины Цветаевой. «Моя маленькая»

История стихотворения Марины Цветаевой. «Моя маленькая» и фильм Сергея Урсуляка, «Долгое прощание».

«Как я люблю – любить! Как я безумно люблю – сама любить. » Софья Голлидэй

«Марина Цветаева: портрет работы Билиса» 1931 год

Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
«Моя маленькая!»
— Ликом — чистая иконка,
Пеньем — пеночка… —
И качал ее тихонько
На коленочках.
Ходит вправо, ходит влево
Божий маятник.
И кончалось всё припевом:
«Моя маленькая!»
Божьи думы нерушимы,
Путь — указанный.
Маленьким не быть большими,
Вольным — связанными.
И предстал — в кого не целят
Девки — пальчиком:
Божий ангел встал с постели —
Вслед за мальчиком.
— Будешь цвесть под райским древом,
Розан аленький! —
Так и кончилась с припевом:
«Моя маленькая!»
16 июня 1919


«Повесть о Сонечке» Марины Цветаевой пробивалась в советскую печать с трудом. Первая ее часть была опубликована в 3-м номере журнала «Новый мир» за 1976 год. И хотя в тексте были предусмотрительно сделаны купюры, повесть тут же навлекла на себя гнев ревнителей советской идеологической чистоты. В апрельском 16-м номере газеты «Литературная Россия» за 1976 год появилась реплика некого В. Рымашевского под названием «А зеркало-то кривое».
После публикации в 1976 году полного текста цветаевской «Повести о Сонечке» у многих читателей возник вопрос: а была ли Сонечка? Насколько образ, воссозданный памятью и пером Марины Цветаевой, соответствует реальному человеку — актрисе Софье Евгеньевне Голлидэй?
В 2003 г. вышла в свет подробная и обстоятельная книга Галины Бродской «Сонечка Голлидэй. Жизнь и актерская судьба»

«НЕПРИКАЯННАЯ ДУША» Любовь Качан, 2013

«Я бы душу отдала – чтобы душу отдать!» С. Голлидэй

Однажды меня спросили: Чем вас так заинтересовала “Повесть о Сонечке”? Почему именно она? Что в этом интересного: любовь женщины к женщине?

Меня настолько поразил этот вопрос, заданный человеком, много читающим и любящим Книгу, что мне захотелось на него ответить. Может, этот мой ответ будет интересен и другим.

Из всей прозы Марины Цветаевой “Повесть о Сонечке“ представляет особый интерес. И не только потому, что это ее последняя и самая крупная работа. Это еще и автобиографическая повесть. Очень точное свидетельство Поэта о себе и о Времени, которое то и дело безжалостно врывается в повествование о Любви.

Да, это повесть о любви. Но не женщины к женщине, а о такой, какую мечтает испытать, в какой хочет воплотиться каждый. Но далеко не каждому это удается. В повести ее олицетворением является Женщина, именем которой она названа – Сонечка.

И еще эта повесть – подвиг души, яркий пример Чуда любви, единственного условия бессмертия человека. Она была написана спустя почти двадцать, а опубликована через почти шестьдесят лет после описываемых событий. И произошло чудо! Мало кому известная, большую часть своей творческой жизни проработавшая в провинции, давно забытая и давно уже умершая театральная актриса Софья Евгеньевна Голлидэй была вторично явлена миру. И чудом этого воскресения и бессмертием своим она обязана Любви и Памяти Марины Цветаевой.

Читайте также:  волков актер биография личная жизнь

Ко мне Сонечка пришла немного раньше повести. Еще до нее я знала наизусть цветаевские “Стихи к Сонечке“ и читала самиздатовские письма к Тесковой, ее чешской подруге:

16 июля 1937г.
“Пишу свою Сонечку. Это было женское существо, которое я больше всего на свете любила. Может быть – больше всех существ (мужских и женских). Моя Сонечка должна остаться“.

17 сентября
“Все лето писала свою Сонечку – повесть о подруге, недавно умершей в России. Даже трудно сказать “подруге“ – это просто была любовь – в женском образе, я в жизни никого так не любила – как ее. Это было – весной 1919 г. И с тех пор все спало – жило внутри – и весть о смерти всколыхнула все глубины, а может быть я спустилась в свой тот вечный колодец, где все всегда – живо”.

Прочитав повесть, я сначала приняла Сонечку, как дорогую для меня часть самой Марины.

Творец сам создает, чаще всего сильно преувеличивая, объект своей любви. И, как правило, любит не конкретного человека, а то чувство, которое в нем вызывает им же созданный образ. А Сонечкины монологи так похожи на речь самой Цветаевой.

Но так случилось (“так должно было случиться“!), что в мае 1989 года мне в руки попал журнал “Театральная жизнь” с письмами С.Е. Голлидэй к В.И. Качалову. Эти письма потрясли меня своей открытостью и искренностью, высотой духа и глубиной чувств.

Письма и дневники дают самое точное представление о человеке, о его мыслях, чувствах, душе. Это самое честное и откровенное свидетельство человека о самом себе. Может быть, именно потому такой постоянный интерес вызывают письма великих людей, что они “очеловечивают” имена, делают их носителей доступнее и ближе. Это бесценный и неисчерпаемый источник Духа.

Стремясь постичь гору чужой высоты, каждый раз поднимаясь хоть чуточку выше, начинаешь видеть больше и дальше. Охватывает такой восторг от увиденного, что хочется немедленно поделиться им с другими.

Книги, музыка, живопись, театр дают нам возможность, оторвавшись от плоскости быта, подняться на гору Бытия.

Театральное искусство из них – самое эфемерное. Актер выносит на сцену самого себя, дарит самого себя, не оставляя после себя никаких материальных следов. Поэтому в нем настолько велик эффект присутствия. И даже запечатленный на пленку спектакль не передает той атмосферы, которая возникает и находит отклик в душах сидящих в зале, если на сцене божественно царит Артист.

“. Когда выходите на сцену – Вы – начинается Чудо, таинство, преображение – и тогда я ощущаю этот холод восторга, трепета – и душа (это уже старомодное слово – но Вы не улыбнетесь – я знаю) – делается огромной, разбуженной – как в пасхальную ночь, когда поют “Христос Воскресе. “ (здесь и далее цитируются письма С.Е. Голлидэй к В.И. Качалову).

Тем, кому не довелось увидеть Чудо, остается верить на слово и, не без некоторой доли недоверия и скептицизма, слушать или читать о том, как неистовствовал зал при каждом появлении кумиров на сцене. Как их часами ждали у входа, чтобы на руках донести до пролетки. Как смертельно влюблялись в них, благодарные за подаренное ими ни с чем не сравнимое счастье открытия собственной, дотоле дремавшей души:

“. Когда надо осветить – какой-то уголок – своей собственной души (а ведь не все знают, где ей надлежит быть, – ведь ни в какой анатомии не указано) – тогда приходите Вы – как Хозяин, и приносите “потерянный ключ от дорогого рояля“, – я никакими словами не могу передать – как это глубоко-осмысленно и волнующе прекрасно – что есть на Сцене момент – когда никто никак не может – ни сыграть, ни рассказать о себе сам, ни даже – знать о себе – а делаете это – Вы. ”

“. благодарю Бога, благодарю жизнь за каждую минуту, когда вижу Вас на сцене”.

Устав от повседневных забот, от жизни “как она есть“, устав бороться с людскими низостями, душа отдыхает на творениях великих. И преисполняется нежностью и благодарностью за откровение, что “эта же самая Жизнь и эти же самые люди – могут – быть – и даже бывают – прекрасны.“

После этих писем Сонечка перестала быть для меня только литературным персонажем. Она обрела плоть и кровь в моей душе, стала родной и близкой. А главное, из этих немногих писем стало ясно, что Сонечка не плод воображения, а реальная, очень яркая и интересная, талантливая и незаурядная Личность, понять и постичь которую дано немногим.

Марина Цветаева не без некоторого удивления писала о ней: “. раз в жизни я не только ничего не добавила, а – еле совладала, то есть получила в полную меру – всего охвата и отдачи”.

“Мой отец был скрипач, Марина. Бедный скрипач. Он умер в больнице, и я каждый день к нему ходила, ни минуточки от него не отходила – он только мне одной радовался. Я вообще была его любимицей (обманывает меня или нет – память, когда я слышу: придворный скрипач? Но какого двора – придворный? Английского? Русского? Потому что я забыла сказать – Голлидэй есть английское Hollyday – воскресенье, праздник. Сонечка Голлидэй: это имя было к ней привязано – как бубенец!)”

В семье было три дочери. Все три – красавицы. Но две старшие были высокие, стройные, голубоглазые, фарфоровые, златовласые” – настоящие английские леди. Младшая же, совсем наоборот, чернушка. Маленькая, смуглая, с двумя длинными черными косами и с огромными прекрасными карими, почти черными глазами, с длинными, очень пушистыми ресницами:

Были огромные очи.
Очи созвездья Весы.
Разве что Нила короче
Были две черных косы.
Ну, а сама – меньше можного!
Все, что имелось длинны, –
В косы ушло до подножия,
В очи – двойной ширины.

С.Е.Голидэй закончила Санкт-Петербургскую Мариинскую гимназию и пошла работать в театр. Она была совершенно невероятно талантлива – актриса, как говорится, милостью Божией. Но из-за своего очень маленького роста и детского вида не могла полностью реализоваться на сцене. Ей предлагали роли девочек и мальчиков, а по своему таланту, по своей творческой и человеческой сути она была героиней. В роль ей было необходимо вложить всю свою страстную и мятущуюся душу: ”Я бы душу отдала – чтобы душу отдать!”

Пожалуй, это было главной Сонечкиной чертой, определявшей ее сущность и образ жизни, – страстная и восторженная влюбленность: в жизнь, в людей, в их красоту, внешнюю и внутреннюю. Она не представляла себе жизни вне такого состояния.

“Можно потерять многое – очень ценное, очень любимое – но страшнее всего перестать воспринимать окружающее, утерять способность – волноваться, видеть, слушать. ”

“Я не могу жить с мертвой душой, но мне нечего и некого любить теперь – нечем восхищаться – так горячо, ярко, каждым биением сердца.”

В поисках такой возможности она металась от одного провинциального театра к другому и везде выделялась своей талантливостью и яркой индивидуальностью. В одном из таких театров ее приметил Станиславский, привез в Москву и ввел в спектакль. Его третья часть, которую играла Голлидэй, была по Достоевскому – “Белые ночи”.

Народный дом в Симбирске, где С.Е. Голлидэй выступала в 1919 г. (Ныне — Ульяновская областная филармония.)

Харьковский городской драматический театр, где С.Е. Голлидэй играла в 1923–1924 гг. (Ныне — Харьковский государственный академический украинский драматический театр им. Т. Шевченко.)

А.А. Стахович, К.С. Станиславский и В.Л. Мчеделов (сидят в центре) с участниками спектакля «Зеленое кольцо» в день премьеры. За спиной Станиславского, в белой блузке, Алла Тарасова. Сонечка Голлидэй стоит в заднем ряду вторая справа.

“То ли не играя вовсе, то ли “всерьез”, насмерть играя, а больше всего, играя – концами кос, кстати, никогда не перевязанных лентами, самоперевязанных, самоперекрученных природно, или прядями у висков играя, отстраняя их от ресниц, забавляя ими руки, когда те скучали от стула. Вот эти концы кос и пряди у висков – и вся Сонечкина игра. Сонечку знал весь город. На Сонечку – ходили. Ходили – на Сонечку. «А вы видали? Такая маленькая, в белом платьице, с косами. Ну, прелесть!”

Имени ее никто не знал: ”такая маленькая. ”

Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький.
Каждый говорил ей нежно:
“Моя маленькая!”…

“Марина, когда я умру, на моем кресте напишите эти ваши стихи. Такое изумительное стихотворение”.

Она была маленькая “не ростом – не только ростом – мало ли маленьких! – и маленькость ее была самая обыкновенная – четырнадцатилетней девчонки – ее беда и прелесть были в том, что она этой четырнадцатилетней девочкой была. А год – Девятнадцатый.

Читайте также:  маттиас варниг биография национальность

Сколько раз – и не стыжусь этого сказать – я за наш с ней короткий век жалела, что у нее нет старого любящего просвещенного покровителя, который бы ее в своих старых руках держал, как в серебряной оправе. И одновременно бы ею, как опытный штурман, правил. Моей маленькой лодочкой – большого плавания. Но таких в Москве Девятнадцатого года – не было.“

Отсюда вся трагическая несовместимость Сонечки, в которой так много было “этой – старинности, старомодности, этого старинного, век назад, какого-то осьмнадцатого века, девичества, этой насущности обожания и коленопреклонения, этой страсти к несчастной любви. ”, и суровой послереволюционной действительности.

Одним из последних театров, куда забросила ее нелегкая театральная судьба и где она работала в 1932-33 годах, был новосибирский ТЮЗ. А так как я жила неподалеку, в Академгородке, то меня взволновала мысль о возможности найти какое-нибудь живое свидетельство.

Я понимала – это мало что прибавит к уже создавшемуся образу, потому что любящий и равнодушный, тем более недоброжелательный, видят разными глазами. А “. Сонечку не любили. Женщины за красоту, мужчины – за ум, актеры (males et females) – за дар, и те, и другие, и третьи – за особость: опасность особости. ”

0 15ccf4 e4c94169 orig

Старое здание театра драмы в Свердловске на ул. Вайнера, 10 (справа). Сонечка играла здесь в 1931–1932 гг.

Тем не менее, я предприняла несколько, честно говоря, не очень энергичных попыток: позвонила в театр, поспрашивала нашего большого друга Григория Яковлевича Гоберника, который писал музыку к спектаклям ТЮЗа. Но следов Сонечки отыскать не удалось.

Позднее, из воспоминаний Веры Павловны Редлих, которая знала С.Е. Голлидэй на протяжении всей ее жизни и провожала в последний путь, я понялf причины такого полного забвения. (Вера Павловна Редлих, народная артистка РСФСР. Знала С.Голлидэй с момента ее появления в труппе А.К.Станиславского. Была одно время главным режиссером новосибирского театра «Красный факел».)

С душевной болью я читала эти воспоминания:
“Но в ТЮЗе Сонечке не повезло. Ей давали роли мальчиков и девочек, требующие от нее чуть ли не акробатических талантов. Ничего не осталось от правдивой, искренней, глубокой, полной поэзии актрисы, какой мы ее знали. Все это более чем грустно. Наконец она пришла и сказала: «Ну вот – дождались. Мне собираются за неспособность снижать зарплату. Завтра будет местком”.

«Мы попросили разрешения присутствовать на этом заседании. Нас чрезвычайно возмутила поспешность в решении судьбы Сонечки, и что театр не сумел разглядеть тонкость этой молодой актрисы. Мы рассказали, что из себя представляет Сонечка, какое это дорогое дарование.

Решение снизить Сонечке зарплату отменили, но положение ее в театре не изменилось. Через несколько дней она снова исчезла.

Встретилась я с ней уже в Москве. Оказывается, Анастасия Павловна Зуева – актриса МХТа – устроила Сонечке комнату в Москве, где она поселилась со своим мужем, который очень нежно о ней заботился, и поступила чтицей в лекционное бюро Московского Университета.

На конкурсе исполнителей русской классики она за чтение повести А.Чехова “Дом с мезонином“ получила первую премию. Казалось бы, ее творческая жизнь, наконец, наладилась, но тут ее настигла неизлечимая болезнь. Она умерла в больнице. Алла Тарасова, муж Сонечки и мы с Сергеем Сергеевичем отвезли ее в крематорий”.

Мужем Сонечки был Михаил Андреевич Абрамовский, актер и режиссер одного из провинциальных театров. Он любил ее преданно и нежно, но счастливыми они не были. Когда она заболела, он стал попивать. После смерти ее запил совсем. И шагнул, хотя его громко окликали, под крышу дома, с которого сбрасывали глыбы льда.

После его смерти все письма и фотографии оказались никому не нужны. И пропали. Пропала и сама память о Сонечке. Даже сведения о дне ее смерти разноречивы. В одном источнике называется 6 сентября 1934г., в другом – 1935г., а в повести говорится, что умерла она, когда прилетели челюскинцы, т.е. летом 1934г.

Впрочем, так ли это важно, если она – Сонечка – Софья Евгеньевна Голлидэй, обрела бессмертие в “Повести о Сонечке“ гениальной Марины Цветаевой.

Марина точно указывает время своего знакомства с Сонечкой – весна 1919, хотя услышала о ней, не зная, что о ней, раньше – в октябре 1917г. Она ехала из Москвы в Крым, и в темном вагоне, ”над головой, на верхней полке, молодой мужской голос говорил стихи:

Инфанта, знай, я на любой костер готов взойти,
Лишь только бы мне знать, что будут на меня глядеть
Твои глаза. “

Это из пьесы Павла Антокольского “Кукла Инфанты“, где роль Инфанты была написана специально для Сонечки.

Именно в этом темном вагоне начался новый, очень плодотворный и интересный, может быть самый, вопреки всему, счастливый период короткой Марининой жизни. Потому что для Творца нет большего счастья, чем счастье творить, нет жизни вне творчества. Когда душа пылает, тело становится только сосудом для поддержания этого огня. Иссякает огонь, и жизнь лишается смысла.

Марину настолько поразили стихи незнакомого поэта, что она решила познакомиться с их автором. И наипервейшее, что сделала, вернувшись из Крыма, – разыскала Павлика. Так она его всегда называла (впрочем, не только она).

Описывая эту встречу, которая “была вроде землетрясения“ в ”Повести о Сонечке”, она вспоминает его семнадцатилетним гимназистом, хотя ему тогда было 22 года. Но пылкий, живой, с ”огромными тяжелыми жарками глазами ” он остался в ее памяти вечно юным. Она и относилась к нему всегда, как к младшему любимому брату, хотя была ненамного старше. А он к ней – как к старшей обожаемой сестре, почитаемой и боготворимой.

Сразу поняв и приняв этот дар судьбы, Павлик безоглядно пошел за ней, “пошел – пропал. Пропал. в Борисоглебском переулке на долгий срок. Сидел дни, сидел ночи. » Потому что “человеческая беседа – одно из самых глубоких и тонких наслаждений в жизни: отдаешь самое лучшее – душу, берешь то же взамен, и все это легко, без трудностей и требовательности любви” (М.Ц. – из письма П.И. Юркевичу).

Вот один из ночных диалогов:

“Марина (робко):
– Павлик, как вы думаете – можно назвать то, что мы сейчас делаем – мыслью?
Павлик, еще более робко:
– Это называется сидеть в облаках и править миром”.

Мансуровский пер., дом № 3, где находилась студия Е.Б. Вахтангова. (место знакомства Цветаевой с Сонечкой)

Однажды, зимой 1918г. Павлик привел к Марине своего друга ¬¬– Юрия Завадского, который ее сразу же “заворожил” (Маринино определение).
“Было собирательное лицо ангела, но до того несомненное, что каждая маленькая девочка его бы, из своего сна, узнала. И – узнавала. Только прибавлю: с седой прядью. Двадцать лет – и седая, чистого серебра прядь.
Потому и обманывались: от самой простой уборщицы до нас с Сонечкой”.

Солнце – одно,
а шагает по всем городам.
Солнце – мое –.
я его никому не отдам.
Ни на час, ни на луч,
ни на взгляд. – Никому. Никогда.

Пусть погибают в
бессменной ночи города!

В руки возьму!
Чтоб не смело вертеться в кругу!
Пусть себе руки,
и губы, и сердце сожгу!
В вечную ночь пропадет
– погонюсь по следам.
Солнце мое!
Я тебя никому не отдам!
(февраль 1919)

“Весь он был эманация собственной красоты. Но так как очаг (красота) естественно – сильнее, то все в нем оказывалось недостаточным, а иногда и весь он – ее недостойным. Все-таки трагедия, когда лицо – лучшее в тебе и красота – главное в тебе, когда товар – всегда лицом – твоим собственным лицом, являющимся одновременно и товаром.

Я одна подала ему на красоту. Нужно сказать, что он носил свою красоту робко, ангельски (Откуда мне сие?). Но это не улучшало, только ухудшало – дело. Единственный выход для мужчины – до своей красоты не снисходить, ее презирать (пре-зри: глядя поверх). Но для этого нужно быть – больше, он же был – меньше, он сам так же обольщался, как все мы.

Все в нем было от ангела, кроме слов и поступков, слова и дела. Это были самые обыкновенные, полушкольные, полуактерские, если не лучше его среды и возраста – то и не худшие, и ничтожные только на фоне такой красоты.

. Его товарищи – студийцы. относились к нему. снисходительно, вернее, к нам, его любившим, снисходительно, снисходя к нашей слабости и обольщаемости. ”.

О нем и ему была написана первая пьеса Марины Цветаевой – “Метель“.

И – год спустя знакомства с героем, и год спустя написания она ему ее подарила “перед лицом всей Третьей студии. ”.
“Ведь и моей целью было одарить его возможно больше, больше – для актера – когда людей больше, ушей больше, очей больше. ”.

Читайте также:  сказка про царя салтана мультфильм

Вот тогда-то Цветаева и познакомилась с Сонечкой. Ее торжественно представил все тот же Павлик:
– “А это, Марина, Софья Евгеньевна Голлидэй”.

Все они – и Павлик и тот, кто читал стихи в темном вагоне, и Юрий Завадский, и Сонечка, и Володя Алексеев, который впоследствии стал самым верным Марининым другом, были студийцами Вахтангова.

Вот как описывает эту встречу сама Марина:

“Передо мной маленькая девочка. Знаю, что Павликина Инфанта! С двумя черными косами, с двумя огромными черными глазами, с пылающими щеками.
Передо мной – живой пожар. Горит все, горит – вся. Горят щеки, горят губы, горят глаза, несгораемо горят в огне рта белые зубы, горят – точно от пламени вьются! – косы, две черные косы, одна на спине, другая на груди, точно одну костром отбросило. И взгляд из этого пожара такого восхищения, такого отчаяния, такое: боюсь! такое: люблю!”

И, конечно же, своим любящим, а потому зрячим сердцем Сонечка сразу поняла, что Марина “единым духом – как пьют! – но и как поют! – самым певучим, за сердце берущим из своих голосов… читала – ему – его – себя к нему“. Поняла и приняла Маринину любовь к “своему“ любимому.

Для нее, как и для Марины, не существовало обычного женского соперничества. Своего любимого к более (на ее взгляд) достойной, тем более к своей любимой – сама приведет и вручит. И будет счастлива их счастьем.

И хоть она сначала по-женски испугалась, но потом по-человечески оскорбилась за Марину:
– О, Марина! Как я за Вас тогда испугалась! Как я боялась, что вы его у меня отымете. Потому что не полюбить – вас, Марина, не полюбить вас – на коленях – немыслимо, несбыточно, просто (удивленные глаза) глупо. Потому что я вас уже любила, с первой минуты тогда, на сцене, когда вы только опустили глаза – читать.
– А он не полюбил.
– Да, и теперь кончено. Я его больше не люблю. Я вас люблю. Я его презираю – за то, что не любит вас – на коленях.»

Любовь к нему, придуманному ими обеими и не любившему ни одну из них, и к Сонечке, которая любила их обоих, вылилась в небывалый творческий подъем.

“Ему – дело прошлое, и всему этому уже почти двадцать лет! его тогдашний возраст! – моя стихотворная россыпь “Комедьянт“, ему, о нем, о живом тогдашнем нем, моя пьеса “Лозэн“ (Фортуна). Ему моя пьеса “Каменный ангел“: каменный ангел на деревенской площади, из-за которого невесты бросают женихов, жены – мужей, вся любовь – всю любовь, из-за которого все травились, постригались, а он – стоял. Его тени в моих (и на моих!) стихах к Сонечке…

Любовь! Любовь! И в судорогах и в гробе
Насторожусь – прельщусь – смущусь – рванусь.
М.Цветаева

Ах, Марина! Марина! Марина! Какие они все дикие дураки. те, кто не любят, сами не любят, точно в том дело, чтобы тебя любили. Я не говорю. конечно. – устаешь – как в стену. Но вы знаете, Марина (таинственно), нет такой стены, которую бы я не пробила! Ведь и Юрочка. минуточками. у него почти любящие глаза! Но у него – у меня такое чувство – нет сил сказать это, ему легче гору поднять, чем сказать это слово. Потому что ему нечем его поддержать., а у меня за горою – еще гора, и еще гора, и еще гора. – целые Гималаи любви!»

”Я – в жизни – не уходила первая. Я просто не могу. Я всегда жду, чтобы другой ушел, все делаю, чтобы другой ушел, потому что мне первой уйти – легче перейти через собственный труп”.

Ты меня никогда не прогонишь
Не отталкивают весну!
Ты меня и перстом не тронешь:
Слишком нежно пою ко сну!
Ты меня никогда не ославишь:
Мое имя – вода для уст!
Ты меня никогда не оставишь:
Дверь открыта, и дом твой – пуст!

“На Сонечку нужен был поэт. Большой поэт, то есть: такой же большой человек, как поэт”.
Марина и была таким человеком. Это были родственные души. Для них любить – означало, прежде всего, одаривать, была “смертная надоба” подарить другому самое дорогое, что есть в человеке – душу.

Кто способен не только понять и оценить такую душу, но и принять на себя ответственность за нее, разделить тяжесть этой ноши? Кому это по силам?
Только равному или любящему. Но равному и свою девать некуда. Потребность отдать есть, а взять некому.

Бесприютная душа, не находя успокоения, обольщаясь и разочаровываясь несет себя на вытянутых руках: “Возьмите! Только возьмите и вам за это – моя вечная любовь!”.

– Марина, вы меня всегда будете любить? Марина, вы меня всегда будете любить, потому что я скоро умру, я совсем не знаю от чего, я так люблю жизнь, но я знаю, что скоро умру, и потому, потому все так безумно, безнадежно люблю. ».
И «. видно было, что она сама – от любви к нему – и ко мне – и ко всему – умирает; революция – не революция, пайки – не пайки, большевики – не большевики – все равно умрет от любви, потому что это ее призвание – и назначение” (ничего другого не делает и делать не намерена).

– Мне ведь только от человека нужно: люблю, и больше ничего, пусть потом что угодно делают, как угодно не любят, я делам не поверю, потому что слово – было. Я только этим словом и кормилась, Марина, потому так и отощала. А главное я всегда целую – первая, так же просто, как жму руку, только – неудержимее. Просто никак не могу дождаться! Потом каждый раз: “Ну, кто тебя тянул? Сама виновата!”. Я ведь знаю, что это никому не нравится, что они все любят кланяться, клянчить, искать случая, добиваться, охотиться. А главное – я терпеть не могу, когда другой целует первый. Так я, по крайней мере, знаю, что я этого хочу.

Сонечка была из “. Осьмнадцатого века, когда от женщины не требовали мужских принципов, а довольствовались женскими добродетелями, не требовали идей, а радовались – чувствам, и, во всяком случае – радовались поцелуям, которыми в Девятнадцатом году. она всех только пугала”.

– Сонечка, откуда при вашей безумной жизни – не спите, не едите, плачете, любите – у вас этот румянец?
– О, Марина! Да ведь это же – из последних сил!… А сколько я говорю, Марина, и объясняю, из кожи, из глаз, из губ – лезу, и никто не понимает:

Пожирающий огонь – мой конь.
Он копытами не бьет, не ржет.
Где мой конь дохнул – родник не бьет,
Где мой конь дохнул – трава не растет.

Ох, огонь – мой конь – несытый едок!
Ох, огонь – на нем – несытый ездок!
С красной гривою свились волоса.
Огневая полоса – в небеса.

«Сонечкин румянец был румянец героя. Человека, решившего гореть и греть. Я часто видела ее по утрам, после бессонной со мною ночи, в тот ранний час, после поздней, поздней беседы, когда все лица – даже самые молодые – цвета зеленого неба в окне, цвета рассвета. Но нет! Сонечкино маленькое темноглазое лицо горело, как непогашенный розовый фонарь в портовой улочке, – да, конечно, это был – порт, и она – фонарь, а все мы – тот бедный, бедный матрос, которому уже опять пора на корабль: мыть палубу, глотать волну.

Птица-Феникс – я, только в огне пою!
Поддержите высокую жизнь мою!
Высоко горю и горю дотла.
И да будет вам ночь – светла!

Наверное, у каждого хоть раз в жизни была такая Сонечка, был рядом такой человек, который требовал полной душевной отдачи, интенсивной ее работы. А мы далеко не всегда можем жить на самую свою глубину. Это трудно. Устаешь, и порой хочется простоты и покоя.

Помните: “Я научилась просто, мудро жить» (Ахматова), “Я счастлива жить образцово и просто» (Цветаева).

Но такая “простота“ дорого обходится. За нее приходится душой же и расплачиваться. Потому что душе нужна высота, и только в полете она счастлива.

Новое Донское кладбище в Москве. Ниша с прахом С.Е. Голлидэй. Колумбарий 10 (внешняя сторона стены со стороны ул. Орджоникидзе). Секция 46.

Источник

Поделиться с друзьями
Моря и океаны
Adblock
detector